Герой труда?? герой литературы

Биеннале: от обозрения к манифесту

Герой труда?? герой литературы

Яра Бубнова: ?Я в принципе большой любитель биеннале?

17 августа

Заголовок

В песнях, поговорках, несказочной прозе, рожденных на Урале, в числе действующих лиц постоянно фигурируют рабочие-мастера. Это неудивительно, потому что даже в конце 19 века производственный процесс на уральских заводах был организован так, что личное участие  работников было заметно, а качество работы каждого очевидно всем. В результате среди рабочих выделялись более наблюдательные, изобретательные, способные к усовершенствованию производственного процесса. Они и составляли группу мастеров, или, как они сами себя называли, «мастеровщины» — рабочей элиты.

Но все многочисленные народные истории о мастерах долгое время не находили отклика в «авторской» отечественной литературе, в том числе и потому, что до XX века профессиональная жизнь редко становилась предметом изображения. В ней, конечно, возникает позитивный образ азартно работающего человека, герои-труженики даже могут противопоставляться вялым рефлектирующим мечтателям, но профессиональная состоятельность персонажа, если он не был человеком искусства, считалась меньшей духовной ценностью, чем его способность, скажем, к глубокой любви. Более того, энергичная профессиональная деятельность, согласно русской литературе, чревата изнурительными духовными кризисами,  а увлеченность «делом», которая только и ведет к мастерству, развивает практицизм, сухость, скептицизм, может даже способствовать нравственному оскудению героев. Во всей классической литературе, пожалуй, лишь Лесков воспел не просто удовольствие от работы, но «артистическую удаль» профессионального труда,  которая побуждала «гения» к азартной «безотдышной работе».

Только в конце 1920-х на первый план выдвигается тема возможности самореализации человека через рабочую профессию. В период  индустриализации  идею «нового человека»  заменил образ «человека нового общества». Ему предписывалось быть  трудящимся коллективистом. «Хотеть, в отличье от хлыща / В его существованье кратком,/ Труда со всеми сообща / И заодно с правопорядком», как сформулирует  Борис Пастернак в 1931 году. Если в «Двенадцати стульях» (1928) бал правят «кипучие бездельники», мечтающие о сокровищах, то через два года в «Золотом теленке» (1931) «большая жизнь» уже включает в себя строительство Днепрогэса и Турксиба, производственные практики и показательные автопробеги на сделанных на советских заводах машинах.

Об изменении отношения к труду пишутся десятки тысяч строк. Профессионализм назначается одной из высших гражданских добродетелей. При  новом строе человек не просто получает возможность работать в полную силу,  реализуя свой профессиональный потенциал. Труд дает ему возможность добиться социального признания, радости жизни.  «Настали времена, чтоб оде / Поговорить о рыбоводе», — эти слова Э.Багрицкого из цикла «Cuprinus Carpio» (1929) характеризуют одну из ведущих тенденций официальной литературы эпохи. Предполагается, что труд перестает быть только источником средств к существованию, что всякая работа должна доставлять радость, и — благодаря открытой новой властью перспективе — человек в состоянии превратить самый  тяжелое и монотонное дело в творческий труд. В идеале каждый должен стать мастером своего дела, каким бы это дело ни было.

Столяр-гробовщик Иван Журкин из романа А.Малышкина «Люди из захолустья» (1937), переехав из захолустного Мшанска на Красногорскую стройку, намаявшись на нудной и однообразной работе, попадает, наконец, в столярный цех.  «Работа обуяла его, как лихорадка. Он работал до полночи разгибаясь только на обед и не ощущая при этом ни тяготы, ни изнурения. А если и ощущал, тягота эта была приятна и благодетельна, как лекарство она постепенно как бы очищала организм, восстанавливала радость духа... Гробовщик жил, исходил алчностью над верстаком, не видя кругом ничего. От верстака его могли оторвать теперь только с мясом».  История Ивана Журкина в интерпретации А. Малышкина — история старого мастера, истосковавшегося по «настоящей» работе  и, наконец ее получившего.

Однако воспевание приносящего бескорыстное счастье труда  актуализирует лишь одну сторону понятия мастерства. С конца 1920-х годов в русской литературе образ героя-Мастера стал одним из центральных положительных мужских образов. Он появляется в создаваемых независимо друг от друга текстах Михаила Булгакова, Андрея Платонова, Дмитрия Кедрина, Павла Бажова явно не по государственной воле, а по более глубоким причинам.

 Мастерство — результат не только трудолюбия и знаний, но дара — уникальности мировидения и смелости, которыми обладают немногие люди. Бажовский  Данила со своей идеей каменного цветка, булгаковский Мастер или зодчие Кедрина  наделены тоской по недостижимому совершенству, готовы идти против традиции, готовых образцов и расхожих мнений. Мастер, понятый не только как спец, но и как творец, одержимый жаждой самоосуществления, оказывается в 1930-е годы фигурой заведомо оппозиционной по отношению к социуму. «Город мастеров» возможен только в сказке Тамары Габбе, а в литературе, сориентированной на хотя бы относительное жизнеподобие, столкновение между самоуглубленным мастером и обществом неизбежно.

В образах мастеров соединяются традиционное видение положительного героя отечественной литературы как человека, ставящего духовное выше
материального, взыскующего истины, и новое представление о положительном герое как профессионале, тесно связанном с общими задачами познания и преобразования мира. Писатели зафиксировали важные общественные изменения в советском обществе межвоенной эпохи. В условиях, когда религиозные представления подверглись сомнению, уклад жизни постоянно трансформировался, особое значение приобрел поиск внутренних опор, которые позволили бы человеку сохранять достоинство. Традиционные ценности, сохраняя свою значимость для большой части населения, пришли в разногласие с новым, социально формируемым требованием сочетания обязательной трудовой активности с идеологической определенностью. В этом контексте мастерство как высшая форма профессионального умения, граничащая с творчеством, приобретает значение ценностного центра, через который возможно основательное утверждение в мире. Для приверженцев традиционных ценностей Мастер — крепкий профессионал кажется наименее уязвимым, ему удается заполнить пустоту в душе, создать себе насыщенную жизнь и в то же время некую внутреннюю, пусть и иллюзорную духовную независимость, защиту от напастей окружающего мира. Именно мастеру, порой парадоксальным образом, единственному в окружающем его мире удается чувствовать себя хозяином своей судьбы, даже если это требует его ухода из мира живых. В то же время в условиях расшатывания традиционных ценностных опор мастерство остается едва ли не единственной безусловной ценностью, в прямом смысле неотъемлемой, точнее, отъемлемой только с жизнью. Для сторонников новых ценностей мастерство, понятое, в пер
вую очередь, как отличное овладение профессиональными навыками, создает предпосылки для отказа от разрушительных моделей жизни, является гарантией социальной успешности.

Ситуация меняется уже в первой половине 1940-х годов, когда вместо «каменного цветка» герой Бажова начинает искать «живинку в деле», то есть мотивацию для неустанного совершенствования в избранной профессии. Эту задачу можно решить, творческий поиск, таким образом, теряет оттенок трагизма, его результаты немедленно находят полное признание «понимающих». В сказах П. Бажова 1940-х гг. главные герои успешно решают все поставленные задачи,  титаническое столкновение с Тайной Силой заменяется соревнованием с «немцами». Мастера воплощают коллективные добродетели — высокий профессионализм, трудолюбие, внутреннее достоинство. Дальнейшее развитие образа мастера в советской литературе происходит именно в этом ключе.

Мария Литовская

Комментарии facebook

Комментарии вконтакте